Гете молитва путника

Самое детальное описание: гете молитва путника специально для посетителей нашего ресурса.

После гениального перевода Лермонтова,я решился на этот труд потому, что у Лермонтова не совсем перевод, скорее стихи на тему. Не пылит дорога, не дрожат листы — его образ. У Гёте: ощутишь ты едва ли дуновение.Решил перевести по автору.

Гёте «Ночная песнь странника» .

;ber allen Gipfeln
Ist Ruh,
In allen Wipfeln
Sp;rest du.
Kaum einen Hauch .
Die V;glein schwiegen im Walde
Warte nur, balde
Ruhest du auch.
Подстрочник
Над всеми вершинами
покой.
Во всех верхушках (деревьев)
ощутишь ты
едва ли дуновение.
Птички смолкли в лесу.
Подожди только: скоро
Отдохнёшь ты тоже.

Ночью на вершинах
Царствует покой.
Ветерок не в силах
Шелохнуть листвой.
Тишь лесную пеньем,
Птицы не тревожат.
Наберись терпенья –
Отдохнёшь ты тоже.
вариант
Горы — исполины
спят. Царит покой;
И в лесу вершины
Не шумят листвой.
Смокло птичье пенье,
Спят в траве цветы,
Наберись терпенья,
Отдохнёшь и ты.

Ночью на вершинах
Царствует покой.
Тополя не в силах
Шелохнуть листвой.
Даже дуновенье
Ощутить не можешь…
Наберись терпенья –
Отдохнёшь ты тоже.

С соблюдением рифмовки:
Ночью на вершинах
Царствует покой.
Тополя в долинах
Не шумят листвой —
Ветер не тревожит,
Смолкло птичье пенье…
Наберись терпенья:
Отдохнёшь ты тоже.

Ночью на вершинах
Царствует покой,
Ветер стих, в долинах
Замер лист лесной;
Птицы спят, нет силы
С песнями порхать,
Скоро и ты, милый,
Будешь отдыхать.

Третий вариант — вольный перевод песни старого, уставшего от жизни странника.

С гор ни дуновенья,
Замер лист лесной,
Смолкло птичье пенье —
Царствует покой;
Дремлют на погосте
Камни и кресты…
Скоро вечным гостем,
Ляжешь здесь и ты.

Горные вершины
Спят во тьме ночной,
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
Не дрожат листы.
Подожди немного —
Отдохнешь и ты!

Иоганн Гете, 1780 (М.Ю.Лермонтов, 1840)

Стихотворение М.Ю.Лермонтова — вольный перевод «Ночной песни странника» (II) Гёте — Wanderers Nachtlied. II. Ein Gleiches (Über allen Gipfeln…). Оригинал на немецком языке с буквальным построчным переводом приведен ниже.

Über allen Gipfeln [2]
Ist Ruh, [3]
In allen Wipfeln [4]
Spürest du [5]
Kaum einen Hauch; [6]
Die Vögelein schweigen im Walde. [7]
Warte nur, balde [8]
Ruhest du auch. [9]

С юга ветры стихли.
Вряд ли
Безумным вихрем
Из дали
Птиц голоса
Нарушили б
Молчание дубрав.
И даже колыханье трав
Сегодня невозможно —
Покоиться всё должно.

***
Johann Wolfgang Goethe, Wanderers Nachtlied, 1780.

Ueber allen Gipfeln
Ist Ruh,
In allen Wipfeln
Spuerest du

Kaum einen Hauch
Die Voegelein schweigen im Walde.
Warte nur, balde
Ruhest du auch

Транскрипция с ударением:
Юбер Аллен гИпфельн
ист рУ,
ин Аллен вИпфельн
шпЮрест дУ
кАм айнен хАх;
ди фЁгеляйн швАйген им вАльде.
вАрте нур, бАльде
рУэст ду Ах.

Дословный перевод:
Над всеми вершинами
покой,
во всех верхушках (деревьев)
ощутишь ты
едва ли дуновение;
птички молчат в лесу.
Подожди только, скоро
отдохнешь ты тоже.

Что у меня получилось:
первая строка схожа с оригиналом не только в ударении и размере, но и в звуковом произношении:
Ueber allen Gipfeln
Юбер Аллен гИпфельн
С юга ветры стихли.

Вторая схожа в размере, но отличается в ударении
Ist Ruh,
ист рУ,
ВрЯд ли

Третья строка равна размером, строением и звуком (во втором слове) оригиналу
In allen Wipfeln
ин Аллен вИпфельн
Безумным вихрем

Четвёртая строка имеет равный размер, можно сказать и одинаковое строение и звучание близкое
Spuerest du
шпЮрест дУ
Из дали

Далее не стала придерживаться точности, так как уже имеется великолепный перевод Бориса Пастернака:
Мирно высятся горы.
В полусон
Каждый листик средь бора
На краю косогора
Погружен.
Птичек замерли хоры.
Погоди: будет скоро
И тебе угомон.

Самый известный перевод принадлежит М.Ю. Лермонтову:
Горные вершины
Спят во тьме ночной;
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
Не дрожат листы.
Подожди немного,
Отдохнешь и ты.

Существуют переводы Иннокентия Анненского и Валерия Брюсова, где так же выдержано количество строк — 8.

Конради Карл Отто. Гёте. Жизнь и творчество. т.1.
Три известных стихотворения: «Ночная песнь путника», «Границы человечества», «Божественное»

Три известных стихотворения: «Ночная песнь путника», «Границы человечества», «Божественное»

Широко известные, знаменитые стихотворения были написаны за первые десять лет жизни в Веймаре. Некоторые, как уже говорилось, Гёте вкладывал в письма Шарлотте фон Штейн; другие он поместил в собрание своих стихотворений, составленное специально для нее. Все это — свидетельства особой привязанности к ней и того влияния, которое она оказывала на «бурного гения». (Вспомним «Вечернюю песню охотника»: «[. ] Мысль о тебе врачует дух, / Проходит чувств гроза, / Как если долго в лунный круг / Смотреть во все глаза».) В этих стихах, посвященных «Лиде» (так называл он здесь Шарлотту), поэт обращается к возлюбленной на «ты» — но теперь все иначе, чем в стихотворных монологах к Лили: теперь это означало полное взаимопонимание, при котором главными становились мысли о чистоте и покое. Обрести себя в напряженных раздумьях, отдалившись от мира большинства людей, быть в гармонии со спокойно созерцаемой природой — таково теперь выраженное в стихах желание поэта.

Правда, здесь проявляется лишь укрощенная тревога, но никак не прочно обретенный покой. Об этом же четко говорят и письма, относящиеся к тому периоду.

6 сентября 1780 года Гёте карандашом написал на деревянной стенке охотничьей сторожки, стоявшей на горе Кикельхан близ Ильменау, несколько стихотворных строк, которые и считаются самым известным произведением поэта. По крайней мере это показал опрос, устроенный в 1982 году в связи со 150-летием со дня смерти Гёте. Как выглядели эти строки на самом деле, теперь никто уже не скажет — домик сгорел в 1870 году. На фотографии, сделанной за год до пожара, видны подправления и «подновления», которые пришлось претерпеть изначальной карандашной надписи за девяносто лет. Гёте лишь в 1815 году опубликовал это стихотворение в издании своих сочинений, предпринятом издателем Коттой. Там оно выглядит так 1 :

Когда он включил эти строки в собрание своей лирики в 1815 году, то поставил их следом за «Ночной песнью путника» («Ты, что с неба [. ]») и назвал просто «Другая», то есть «Другая песнь путника», так что понять это название можно, лишь читая эти стихотворения подряд. Кое-кто считает, будто поэт потому так долго не публиковал это стихотворение, что его содержание связано с глубоко личными устремлениями, которые он предпочел скрыть от окружающих, однако мнение это опровергает сам факт первой «публикации»: ведь сторожка, на стене которой появились в 1780 году эти строки, была общедоступна и как раз те, кто принадлежал к веймарскому высшему свету, часто бывали в ней во время охоты. Следовательно, автор стихотворения не мог не рассчитывать, что оно вскоре будет прочтено. Впрочем, никому также не удалось доказать, что Гёте сочинил эти строки прямо там, на Кикельхане, внезапно охваченный особым чувством при виде горного пейзажа. Вполне возможно, что он написал это стихотворение раньше.

Пожалуй, ни об одном из поэтических произведений Гёте не говорилось так много, как об этом небольшом стихотворении, ни одно не пародировали столь часто, как эту рифмованную сентенцию из восьми строк. История восприятия и истолкования этого стихотворения могла бы составить отдельную книгу, не меньшую, чем собрание всех пародий на него, начиная с Калауэра и вплоть до блистательных пародийных образцов, как полемизирующих с самим стихотворением, так и критикующих злоупотребление им: например, «Богослуженье о дуновеньи» Бертольта Брехта (в его «Домашнем собрании проповедей» 1924 года) или в 13-й сцене второго действия драмы «Последние дни человечества» Карла Крауса.

Стихотворение многократно превозносили как непревзойденный шедевр, как образец «лирической поэзии», в котором простым, выразительным, емким языком, чуждым какой-либо абстракции, несравненно выражены вечернее настроение и ощущение покоя, так что читатель вслед за автором мог всей душой почувствовать полнейшее успокоение. Безыскусность, лиричность настроения, одухотворенность, покой, отъединенность от мира идей, изощренная непритязательность языка и рифмы — немало читателей вообще только этого и ждут от «истинной поэзии», поэтому, на их взгляд, именно здесь эти качества претворены в действительность; а ведь не следовало бы забывать, что лирическая поэзия может быть совершенно иной (как свидетельствуют и произведения самого Гёте): насыщенной идеями и чуждой созерцательности, виртуозно выполненной и либо изысканно зарифмованной, либо же написанной белым стихом, громогласной, бросающейся в глаза, и незаметной, ушедшей в себя.

Еще два значительных стихотворения почти что программного характера были созданы в тот же период: это гимны «Границы человечества» и «Божественное». Стихотворение «Границы человечества» написано в 1781 году или же незадолго до того.

Едва ли хоть что-то в этих свободных, раскованных строках напомнит нам о недавних бурях и натисках, о взбудораженности, многоголосии многих больших гимнов, написанных с 1772 до 1774 года. Двухударные строки, порой перемежающиеся, пожалуй, трехударными, образуют пять строф. В них искусно создается убыстрение темпа — за счет того, что через две строфы последующая сделана на две строки короче. Несомненно, здесь наличествует и пафос возвещения истины, и убедительность вынесения вердикта, и размеренная интонация, словно итог подведен и теперь декларируется во всеуслышание; здесь и торжественная стилистика гимна.

Открывает его, занимая всю первую строфу, великолепное, с размахом задуманное предложение с несколько затушеванной временной причинностью «когда — то», величие которого едва ли укроется от чьего-либо внимания; в нем констатируется существующая ситуация, ведь изображено вовсе не экстраординарное событие, а обыденное поведение героя: власть «стародавнего святого отца», утверждающая себя громами и молниями, и предполагает такое раболепное почитание. И у Зевса (Юпитера), и у бога Ветхого завета громы и молнии были атрибутами их могущества. «Слушайте, слушайте, голос его и гром, исходящий из уст его. Почему да благоговеют пред ним все мудрые сердцем!» (Книга Иова, 37).

В стихотворении все сводится, разумеется, не к какой-то конкретной цитате; здесь грандиозно изображена могучая сила, по отношению к которой человеку подобает лишь смиренная, почтительная поза. Строфа зримо создает этот разрыв, когда эпитет «стародавний» говорит о сроках, превышающих всякие человеческие представления, а слово «святой» заставляет помыслить о претензиях на религиозное почитание. Но ведь молнии, которые отец этот «сеет» в землю, названы «благословенными» (так в немецком тексте гимна. — В. Б.). Значит, он в равной мере заслуживает как трепетного поклонения, так и детского, наивного доверия. Отношение к «отцу» у героя стихотворения, в устах которого оно звучит, однозначно: покорность, осознание той силы и благодати, что нисходят с небес, и неизменное признание этого, запечатленное «в верной груди».

Начальное предложение второй строфы — это максима, не допускающая сомнений: «Ибо с богами / Мериться смертный / Да не дерзнет». Она указывает на существующие границы человеческих поступков: они возможны, однако в строго ограниченных пределах. Во второй и третьей строфах приведены тому примеры. Наглядно демонстрируется, сколь неверно для человека «парение в высоких сферах», берутся под сомнение и поступки всякого, кто крепко стоит ногами на земле. Даже, например, дуб или лоза заставляют человека выглядеть бессильным и ничтожным. Здесь Гёте уже отказывает человеку в любом проявлении гениальности.

Высказывалось мнение, что гимн этот призывает занять правильную позицию: человеку не пристали заносчивость, чрезмерность устремлений. Итак, житейская мудрость, спокойное приятие ограниченности человеческих возможностей, согласие на самоотречение, понимание сути действующих законов — вот мировоззренческая лирика Гёте, сохраняющая актуальность всегда и во всем, исключая встречные вопросы. Но мы не можем довольствоваться этим выводом. Скажем вслед за Петером де Мендельсоном, что имеется также отличие: уважение потребно в любом случае, а вот слепая преданность здесь неуместна.

Стихотворение «Границы человечества» не отрицает, что человеческая деятельность вообще исполнена смысла. Но это стихотворение и нельзя считать вместе с тем выражением кредо Гёте. Слишком уж настоятельно поощрял и превозносил Гёте в других случаях деятельное начало в человеке. Однако в тот исторический момент стихотворение не может не свидетельствовать о собственной ограниченности, сколь бы герою, произносящему его, это ни приносило облегчения от гнетущих условий своего времени.

В гимне «Божественное», написанном в начале 80-х годов, расставлены уже иные акценты. Пожалуй, ни в одном стихотворении Гёте нет более настойчивого требования действовать с позиций человеколюбия.

Ночная песнь странника 1 Й. В. фон Гёте

Ночная песнь путника 1 Й. В. фон Гёте

Ты, кто с выси из небес,
Всю боль с мукой успокоишь,
Дважды жалкому, что есть,
Дашь души отрады вдвое,

Ах, стомлён той суетой я!
Что вся радость мне и боль?
Тишь покоя –
В грудь мне, ах, приди, изволь!

Перевод с немецкого Сергей ЛУЗАН

Wandrers Nachtlied 1 J. W. von Goethe

Der du von dem Himmel bist,
Alles Leid und Schmerzen stillest,
Den, der doppelt elend ist,
Doppelt mit Erquickung f;llest,

Ach, ich bin des Treibens m;de!
Was soll all der Schmerz und Lust?
S;;er Friede,
Komm, ach komm in meine Brust!

Написано 1780 Опубликовано 1827

Ты, что с неба и вполне
Все страданья укрощаешь
И несчастного вдвойне
Вдвое счастьем наполняешь,—
Ах, к чему вся скорбь и радость!
Истомил меня мой путь!
Мира сладость,
Низойди в больную грудь!

Перевод с немецкого Афанасий Афанасьевич Фет

Ты, небесный, ты, святой,
Все печали утоляющий,
Изнуренному борьбой
Облегченье посылающий!
Утомителен мой путь,
Край далек обетованный…
Мир желанный,
Снизойди в больную грудь!

Перевод с немецкого М. Л. Михайлов (1829—1865)

Der du von Himmel bist
;Goethe[1]

Ты, о, неба лучший дар,
Все печали исцеляющий, —
Чем болезненнее жар,
Тем отрадней утоляющий!

Путь всё тот же впереди —
Что мне, грустный или радостный.
Ах, устал я! Отдых сладостный,
О, приди, приди!

1. Ты, кто от Небес… Гете (нем.). — Ред.

Перевод с немецкого Дмитрий Сергеевич Мережковский (1866—1841)

Ты, что в горней вышине,
Все мученья утоляешь
И бессильного вдвойне
Вдвое силой наделяешь,
Ах, я слаб, устал без меры!
В горе, в радости ли суть?
Сладость мира,
Влейся мне, ах, влейся в грудь!

Вы снова здесь, изменчивые тени,
Меня тревожившие с давних пор,
Найдется ль наконец вам воплощенье,
Или остыл мой молодой задор?
Но вы, как дым, надвинулись, виденья,
Туманом мне застлавши кругозор.
Ловлю дыханье ваше грудью всею
И возле вас душою молодею.
Вы воскресили прошлого картины,
Былые дни, былые вечера.
Вдали всплывает сказкою старинной
Любви и дружбы первая пора.
Пронизанный до самой сердцевины
Тоской тех лет и жаждою добра,
Я всех, кто жил в тот полдень лучезарный
Опять припоминаю благодарно.
Им, не услышать следующих песен,
Кому я предыдущие читал.
[1]
Распался круг, который был так тесен,
Шум первых одобрений отзвучал.
Непосвященных голос легковесен,
И, признаюсь, мне страшно их похвал,
А прежние ценители и судьи
Рассеялись, кто где, среди безлюдья.

И я прикован силой небывалой
К тем образам, нахлынувшим извне.
Эоловою арфой прорыдало
Начало строф, родившихся вчерне.
Я в трепете, томленье миновало,
Я слезы лью, и тает лед во мне.
Насущное отходит вдаль, а давность,
Приблизившись, приобретает явность.

Еще в детстве, я прочел знаменитое стихотворение М.Ю. Лермонтова «Горные вершины».
Оно поразило меня красотой и невероятной поэтичностью. Не могу удержаться, чтоб не привести его полностью:

Горные вершины
Спят во тьме ночной,
Тихие долины
Полны свежей мглой.
Не пылит дорога,
Не дрожат листы
Подожди немного,
Отдохнешь и ты.

На протяжении многих лет я встречал похожие стихи у многих русских поэтов. Потом я понял, что это все перевод одного и того же стихотворения Гете, – которое он написал, возвращаясь с охоты сначала углем на двери, чтоб не забыть, а уж потом на бумаге:

Uber allen Yipfeln
ist Ruh
Yn allen Wipfeln
Sprest du
kaum einen Hauch.
Die Vglein schweigen in Walde.
Warte nur, balde
ruhest du auch.

Это стихотворение настоящий алмаз поэзии. Но вот М.Ю. Лермонтов так огранил его, переведя на русский язык, что получился совершеннейший бриллиант, даже превосходящий стих Гете.

Вот еще два перевода русских поэтов.

На всех вершинах
Покой;
В листве, в долинах
Ни одной
Не дрогнет черты;
Птицы спят в молчании бора,
Подожди только: скоро
Уснешь и ты.

Перевод Иннокентия Анненского:

Над высью горной
Тишь.
В листве, уж черной,
Не ощутишь
Ни дуновенья.
В чаще затих полет…
О подожди. Мгновенье.
Тишь и тебя…возьмет.

Судить читателям, насколько эти переводы хороши.

В одном из литературных журналов, я встретил перевод стихотворения Гете японским поэтом. Затем, попался перевод с японского на французский, французским поэтом, и перевод немецким поэтом вновь на родной немецкий язык, на котором писал Гете.
При этом произошла сильная трансформация подлинника:

Stille ist im Hfvillon aus Gade.
Krahen fligen stumm
Zu beschneiten Kirschbaumen
In Mondlicht.
Ych sitze
Und weine.

Тихо в нефритовой беседке,
Вороны молча летят
К заснеженным вишневым деревьям
В лунном свете,
Я сижу
И плачу.

Видео удалено.
Видео (кликните для воспроизведения).

И вот спустя десятилетия, после моего прочтения стихотворения Гете, я рискнул сделать свой перевод:

На вершине черной
тишина.
И за тучей черной
спряталась луна.
Спят в дубраве птицы,
замерли кусты
В миг, смежишь ресницы
утомленный ты.

P. s.
Спустя некоторое время, моя дочка Ольга Шефова, тоже сделала перевод этого стиха:

Покоем объяты
Вершины вдали.
Простор необъятный
Для взора любви.

Дороги в дремоте,
Во сне тихий сад.
Лишь путь одинокий
Тревогой объят.

«НОЧНАЯ ПЕСНЯ СТРАННИКА II» И. В. ГЁТЕ

В СВЕТЕ ЖИЗНЕННЫХ ИДЕАЛОВ XVIII ВЕКА

XVIII век вошел в историю мировой культуры как эпоха социального и морального оптимизма, убежденная в «возможности изменять человека к лучшему, рационально изменяя политические и социальные установления»[1]. Этот оптимизм особенно очевиден в сравнении с трагическим стоицизмом эпохи XVII века, однако сам по себе он не является безудержно-идиллическим, закрывающим глаза на противоречия жизни.

Посмотрим, как преломляются закон бытия, сформулированный Гёте, а также его размышления о том, насколько достижимы в этом мире счастье, гармония, покой, насколько возможны они для творческого духа, в одном из величайших – и одновременно очень маленьких (всего восемь предельно кратких строк!) – его лирических шедевров ведь, как кажется, именно в лирике полнее всего выразилась его душа, призванная в этот мир для бесконечного изумления. С лирики начался его путь, с ней он не расставался до конца (и в этом тоже его победа над собственной несовершенной природой: сохранение вдохновения, умение влюбиться и в семьдесят с лишним, свататься к девятнадцатилетней девушке и написать великолепную «Трилогию страсти»).

Гёте – в духе эпохи XVIII века, особенно руссоистской ее «фазы», – любил созерцать природу и искать в ней уединения и вдохновения, блуждая по полям и лесам, взбираясь на холмы и горные вершины, странствуя (эту страсть он вполне передал своим Вертеру и Фаусту). Мотив странничества имеет концептуально важный и многомерный смысл в поэзии Гёте и проходит как лейтмотив через все его творчество. Один из аспектов этого многомерного смысла – спасение от пошлости и суеты обыденной жизни. Так, 6 сентября 1780 года, поднявшись на вершину Кикельхан близ Ильменау, поэт написал своей возлюбленной Шарлотте фон Штайн: «Здесь, на Кикельхане, самой высокой вершине всей округи, которая на более звучном наречии называлась бы «Алектрюогаллонакс» (греческая калька названия горы, по-немецки означающего «петух» – Г. С.), я и заночевал, дабы избежать городской грязи, сутолоки, жалоб, прошений, всей этой неизбывной людской суеты»[7]. И в тот же день (вернее, вечер), 6 сентября 1780 года, поэт карандашом написал на деревянной стене охотничьей сторожки на Кикельхане восемь стихотворных строк:

Die Vögelein schweigen im Walde.

(«Над всеми вершинами – Покой (сон, отдых, тишина, неподвижность), Во всех верхушках деревьев Ты ощутишь Едва ли какое-либо дуновение (дыхание); Птички молчат в лесу. Только подожди, скоро Ты отдохнешь [успокоишься] тоже»).

Это тот текст, который хорошо знаком любому человеку, думающему и говорящему по-русски, со школьной скамьи – как лермонтовские «Горные вершины»:

Однако, хотя текст великого русского поэта конгениален немецкому оригиналу, во многом созвучен его духу и даже украшает десятитомное Собрание сочинений Гёте на русском языке и многочисленные издания избранных произведений, его нельзя считать переводом в полном смысле слова. Однако об этом – позже, а пока вернемся к загадкам гётевского стихотворения.

Теперь уже невозможно установить, как выглядел автограф, начертанный Гёте на стене хижины, ибо самой хижины давно не существует: она сгорела в 1870 году. За год до этого была сделана фотография, на которой явственно заметны поправки и подновления, которые претерпела надпись за 90 лет. Странно, но только в 1815 году Гёте опубликовал стихотворение. В своем лирическом собрании он поставил его вслед за «Ночной песнью странника» («Wandrers Nachtlied», 1776) и дал ему название «Другая» (то есть «Другая (или вторая) ночная песнь странника»), тем самым подчеркнув, что второе название (а, быть может, и содержание второго стихотворения) невозможно понять без предыдущего:

Вдвое счастьем наполняешь, –

Ах, к чему вся скорбь и радость!

Впоследствии, уже после смерти Гёте, «Другая» стала именоваться «Ночной песнью странника II», а чаще всего – просто «Ночной песнью странника», как будто первой и не существовало. В сознании читателей вторая начисто вытеснила первую. Результаты опроса, проведенного в Германии в 1982 году, в связи со 150-летием со дня смерти Гёте, показали, что для немцев «Über allen Gipfeln. » – самое известное стихотворение поэта. Западногерманский гётевед К. О. Конради пишет: «Пожалуй, ни об одном из поэтических произведений Гёте не говорилось так много, как об этом небольшом стихотворении, ни одно не пародировали столь часто, как эту рифмованную сентенцию из восьми строк. История восприятия и истолкования этого стихотворения могла бы составить отдельную книгу…»[9]

Спят вершины высокие гор и бездн провалы,

Змеи, сколько их черная всех земля ни кормит,

Густые рои пчел, звери гор высоких

И чудища в багровой глубине морской.

Вероятно, сходство даже на лексическом уровне не случайно: Гёте мог вдохновить на создание стихотворения не только конкретный увиденный им горный пейзаж, но и фрагмент Алкмана, ибо эллинские поэты были его настольным чтением, и причем в оригинале. Однако сопоставление двух текстов легко обнаруживает и существеннейшее различие: если у Алкмана действительно царит абсолютный покой, а созерцающее лирическое «я» (субъект) никак не заявляет о себе, абсолютно сливаясь с природой (объектом), то у Гёте они разделены: человек жаждет слияния, но не может его обрести. Речь идет о совершенно ином мироощущении – об утомленном и диссонантном состоянии духа человека эпохи Нового времени.

Кто храним всемощным гением,

Страхом в сердце не дохнут.

. Кто храним всемощным гением,

Тот взнесен над топким илом

«Топкий ил» здесь символизирует обыденность, над которой «на крылах зардевших» возносится поэт (практически – предварение высокой романтической иронии). Идеал человеческого и творческого бытия, сформулированный в этом стихотворении, – вызов действительности, мещанскому счастью, «золотой середине», обретение счастья в неукротимом стремлении к безграничному (как будет шутить позднее Гёте, важно, что «стремление» – die Strebung, а уж куда – неважно). Впрочем, в финале «Песни странника в бурю» уже возникает сомнение: а хватит ли сил? Не превысил ли человек меру возможного? «Скудный дух! Там, над холмами, Горняя мощь! Но пыл иссяк: Вот он, очаг мой! К нему б добраться» [81]. В этом стихотворении превыше всего – внутренняя форма, передающая движение неукротимого духа, поэтому форма внешняя нарочито судорожна, хаотична (что отнюдь не противоречит ее глубокой продуманности и определенности).

Обращает на себя особое внимание предельная семантизация ритма и эвфония, свойственные подлинно великой поэзии. На общем ямбическо-хореическом фоне особо выделяется строка, написанная амфибрахием и словно бы несущая в своем долгом волнообразном движении отзвук затихающего шелеста листвы, щебетания птиц, трепета их крыльев. Под стать этому и звуковая инструментовка строки, мастерски обыгрывающая как аллитерацию, так и ассонанс: «Die Vögelein schweigen im Walde». Особенно великолепны две последние строки, утяжеленные спондеем и ассонирующие на низких звуках а и u: «Warte nur, balde Ruhest du auch». В них – и предельная усталость, и надежда на отдых и покой, и тревога, и предчувствие смерти, и предощущение открывающегося в ней бессмертия, возможного, по Гёте, только через пантеистическое растворение в природе, слияние с универсумом. Так осуществится великий завет: «Stirb und werde!» Но здесь, в земном мире, нам дано только вечное предвкушение счастья и покоя.

Споря с самим собой и с общепринятыми концепциями века Просвещения, предугадывая романтическую парадигму и одновременно в определенном смысле «снимая» ее, Гёте в своей «Ночной песне странника II» уже предвидит тот «конечный вывод мудрости земной», к которому он придет в «Фаусте»: человек открывает себя только в движении к идеалу, в стремлении к неизведанному, но никогда не может достичь того высшего мгновения (а тем более – продлить его), когда, вполне удовлетворенный, он мог бы сказать себе: я счастлив. Нам отпущены лишь краткие мгновения счастья, даруемые ощущением полноты бытия от созерцания природы, от переживания любовного экстаза, но прежде всего эти мгновения приходят в состоянии вдохновения и творчества. Но и последнее приносит лишь вечное неутоленное желание стремления к совершенству. И если Пушкин напишет: «На свете счастья нет, но есть покой и воля», то кажущийся столь оптимистичным пантеист (скорее, как и Спиноза, панентеист) Гёте мыслит эти покой и волю только за пределами земного бытия. Впрочем, этот аспект творчества великого поэта, как и смысл его маленького лирического шедевра, по-разному интерпретировался в разные эпохи, в том числе и различные нюансы высвечивались в переводах «Ночной песни странника II».

Совершенно очевидно, что в этот перевод И. Анненский, поэт-символист, привнес свое собственное видение – особенно в финальной строке, где активность перенесена на многомерно-загадочную «тишь» – символ иррациональной, непостижимой, трансцендентной сути бытия. Так каждая эпоха и каждое поколение читателей продолжают по-своему интерпретировать маленький шедевр Гёте. Так длится диалог гениального поэта с потомками, которым по-прежнему кажется, что он разгадал загадку счастья. И вслед за Тютчевым мы повторяем: «На древе человечества высоком Ты лучшим был его листом, Воспитанный его чистейшим соком, Развит чистейшим солнечным лучом! С его великою душою Созвучней всех на нем ты трепетал, Пророчески беседовал с грозою Иль весело с зефирами играл! Ни зимний вихрь, ни буйный ливень летний Тебя сорвал с родимого сучка: Был многих краше, многих долголетней, И сам собою пал, как из венка»[13].

[1] Культура эпохи Просвещения. – М., 1993. – С. 4.

[2] Пахсарьян Н. Т. История зарубежной литературы XVII – XVIII веков. – М., 1996. – С. 56.

[3] Цветаева М. И. О Германии // Цветаева М. И. Собр. соч.: В 7 т. – Т. 4. – М., 1994. – С. 549 – 550.

[4] Баратынский Е. А. Полное собрание стихотворений. – Л., 1989. – С. 174.

[5] Гейне Г. Собр. соч.: В 10 т. – Т. 1. – М., 1958. – С. 186.

[6] Goethe J. W. Gedichte. – M., 1980. – S. 352. Далее стихотворения Гёте в оригинале цитируются по данному изданию с указанием страницы в скобках в тексте статьи.

[7] Цит. по: Конради К. О. Гёте: Жизнь и творчество: В 2 т. – Т. 1.– М., 1987. – С. 446.

[8] Гёте И. В. Собр. соч.: В 10 т. – Т. 1. – М., 1975. – 163–164. Далее стихотворения Гёте в русских переводах цитируются по данному изданию с указанием страницы в скобках в тексте статьи.

[9] Конради О. К. Гёте: Жизнь и творчество…, т. 1, с. 444 – 445.

[10] Античная лирика. – М., 1968. – С. 80.

[11] Гёльдерлин Ф. Сочинения. – М., 1969. – С. 172.

[12] Золотое перо: Немецкая, австрийская и швейцарская поэзия в русских переводах: 1812–1970 гг. / Сост. Г. И. Ратгауза. – М., 1974. – С. 663.

[13] Тютчев Ф. И. Полное собрание стихотворений. – М., 1957. – С. 129.

С юга ветры стихли.
Вряд ли
Безумным вихрем
Из дали
Птиц голоса
Нарушили б
Молчание дубрав.
И даже колыханье трав
Сегодня невозможно —
Покоиться всё должно.

***
Johann Wolfgang Goethe, Wanderers Nachtlied, 1780.

Ueber allen Gipfeln
Ist Ruh,
In allen Wipfeln
Spuerest du

Kaum einen Hauch
Die Voegelein schweigen im Walde.
Warte nur, balde
Ruhest du auch

Дословный перевод:
Над всеми вершинами
покой,
во всех верхушках (деревьев)
ощутишь ты
едва ли дуновение;
птички молчат в лесу.
Подожди только, скоро
отдохнешь ты тоже.

Что у меня получилось:
первая строка схожа с оригиналом не только в ударении и размере, но и в звуковом произношении:
Ueber allen Gipfeln
Юбер Аллен гИпфельн
С юга ветры стихли.

Вторая схожа в размере, но отличается в ударении
Ist Ruh,
ист рУ,
ВрЯд ли

Третья строка равна размером, строением и звуком (во втором слове) оригиналу
In allen Wipfeln
ин Аллен вИпфельн
Безумным вихрем

Четвёртая строка имеет равный размер, можно сказать и одинаковое строение и звучание близкое
Spuerest du
шпЮрест дУ
Из дали

Далее не стала придерживаться точности, так как уже имеется великолепный перевод Бориса Пастернака:
Мирно высятся горы.
В полусон
Каждый листик средь бора
На краю косогора
Погружен.
Птичек замерли хоры.
Погоди: будет скоро
И тебе угомон.

Самый известный перевод принадлежит М.Ю. Лермонтову:
Горные вершины
Спят во тьме ночной;
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
Не дрожат листы.
Подожди немного,
Отдохнешь и ты.

Существуют переводы Иннокентия Анненского и Валерия Брюсова, где так же выдержано количество строк — 8.

Путь и и́стина сый, Христе́, спу́тника А́нгела Твоего́ рабо́м Твои́м ны́не, я́коже Тови́и 2 иногда́ 3 , посли́, сохраня́юща и невреди́мых, к сла́ве Твое́й, от вся́кого зла во вся́ком благополу́чии соблюда́юща, моли́твами Богоро́дицы, Еди́не Человеколю́бче.

Луце́ 4 и Клео́пе во Еммау́с спутеше́ствовавый, Спа́се, сше́ствуй и ны́не рабо́м Твои́м, путеше́ствовати хотя́щим, от вся́каго избавля́я их зла́го обстоя́ния: вся бо Ты, я́ко Человеколю́бец, мо́жеши хотя́й.

Го́споди Иису́се Христе́ Бо́же наш, и́стинный и живы́й путю́, состра́нствовати мни́мому Твоему́ отцу́ Ио́сифу и Пречи́стей Ти Де́ве Ма́тери во Еги́пет изво́ливый 5 , и Луце́ и Клео́пе во Еммау́с спутеше́ствовавый! И ны́не смире́нно мо́лим Тя, Влады́ко Пресвяты́й, и рабо́м Твои́м сим Твое́ю благода́тию спутьше́ствуй. И я́коже рабу́ Твоему́ Тови́и, А́нгела храни́теля и наста́вника посли́, сохраня́юща и избавля́юща их от вся́каго зла́го обстоя́ния ви́димых и неви́димых враго́в, и ко исполне́нию за́поведей Твои́х наставля́юща, ми́рно же и благополу́чно и здра́во препровожда́юща, и па́ки це́ло и безмяте́жно возвраща́юща; и да́ждь им все благо́е свое́ наме́рение ко благоугожде́нию Твоему́ благополу́чно в сла́ву Твою́ испо́лнити. Твое́ бо есть, е́же ми́ловати и спаса́ти нас, и Тебе́ сла́ву возсыла́ем со Безнача́льным Твои́м Отце́м и со Пресвяты́м и Благи́м и Животворя́щим Твои́м Ду́хом, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

О, всесвяты́й Нико́лае, уго́дниче преизря́дный Госпо́день, теплый наш засту́пниче и везде́ в скорбех ско́рый помо́щниче. Помози́ мне, гре́шному и уны́лому, в настоя́щем житии́, умоли́ Го́спода Бо́га дарова́ти ми оставле́ние всех мои́х грехо́в, ели́ко согреши́х от ю́ности моея́, во всем житии́ мое́м, де́лом, сло́вом, помышле́нием и все́ми мои́ми чу́вствы, и во исхо́де души́ моея́ помози́ ми, окая́нному, умоли́ Го́спода Бо́га, всея́ тва́ри Соде́теля, изба́вити мя возду́шных мыта́рств и ве́чнаго муче́ния, да всегда́ прославля́ю Отца́, и Сы́на, и Свята́го Ду́ха и твое́ ми́лостивное предста́тельство, ны́не, и при́сно, и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Перевод: О, всесвятой Николай, преславный служитель Господень, горячий наш заступник, и везде в скорбях скорый помощник! Помоги мне, грешному и унывающему: в нынешней жизни умоли Господа Бога даровать мне отпущение всех моих грехов, сколько согрешил я от юности моей в течение всей моей жизни делом, словом, помышлением и всеми моими чувствами; и при исходе души моей помоги мне, несчастному, умоли Господа Бога, всего творения Создателя, избавить меня от воздушных мытарств и вечного мучения, дабы я постоянно прославлял Отца, и Сына, и Святого Духа, и твое милостивое предстательство, ныне и всегда и во веки веков. Аминь.

Пра́вило ве́ры и о́браз кро́тости,/ воздержа́ния учи́теля/ яви́ тя ста́ду твоему́/ я́же веще́й и́стина;/ сего́ ра́ди стяжа́л еси́ смире́нием высо́кая,/ нището́ю бога́тая./ О́тче священнонача́льниче Нико́лае,/ моли́ Христа́ Бо́га// спасти́ся душа́м на́шим.

Перевод: Правилом веры и образом кротости, воздержания учителем явила тебя стаду твоему непреложная Истина. Потому ты приобрел смирением – высокое, нищетою – богатство. Отче, святитель Николай, моли Христа Бога о спасении душ наших.

В Ми́рех, свя́те, священноде́йствитель показа́лся еси́:/ Христо́во бо, преподо́бне, Ева́нгелие испо́лнив,/ положи́л еси́ ду́шу твою́ о лю́дех твои́х/ и спасл еси́ непови́нныя от сме́рти;// сего́ ра́ди освяти́лся еси́, я́ко вели́кий таи́нник Бо́жия благода́ти.

Перевод: В Мирах, святитель, ты явился как совершитель священного служения, ибо исполнив Христово Евангелие, преподобный, ты положил душу свою за людей твоих и спас неповинных от смерти, потому и освятился ты как великий служитель Таинств Божией благодати.

О, раби́ Бо́жии, схимона́ше Кири́лле и схимона́хине Мари́е! Внемли́те смире́нному моле́нию на́шему. А́ще бо вре́менное житие́ ва́ше сконча́ли есте́, но ду́хом от нас не отступа́ете, при́сно по за́поведем Госпо́дним ше́ствовати нас науча́юще и крест свой терпели́во носи́ти нам посо́бствующе. Се бо вку́пе со преподо́бным и богоно́сным отце́м на́шим Се́ргием, ва́шим возлю́бленным сы́ном, дерзнове́ние ко Христу́ Бо́гу и ко Пречи́стой Его́ Ма́тери стяжа́ли е́сте. Те́мже и ны́не бу́дите моли́твенницы и хода́таи о нас, недосто́йных раба́х Бо́жиих (имена). Бу́дите нам засту́пницы кре́пции, да ве́рою живу́ще, заступле́нием ва́шим сохраня́еми, невреди́ми от бесо́в и от челове́к злых пребу́дем, сла́вяще Святу́ю Тро́ицу, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Аминь.

О, святы́й страстоте́рпче Христо́в Проко́пие! Услы́ши нас гре́шных, предстоя́щих ны́не пред свято́ю ико́ною твое́ю и уми́льно моля́щих тя: помо́лимся о нас (имена) к Иису́су Христу́ Бо́гу на́шему и Его́ ро́ждшей Ма́тери, Влады́чице на́шей Богоро́дице, е́же отпусти́ти нам согреше́ния на́ша, я́же соде́яхом. Испроси́ у Го́спода к по́льзе душе́вней и теле́сней ми́лость, мир, благослове́ние, во е́же изба́витися нам всем в день су́дный стра́шный, шу́ия ча́сти спасти́ся, ста́ти же одесну́ю со избра́нными Его́ к насле́дию Ца́рствия Небе́снаго, я́ко Тому́ подоба́ет вся́кая сла́ва, честь и поклоне́ние со Безнача́льным Его́ Отце́м Пресвяты́м и Благи́м и Животворя́щим Его́ Ду́хом, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Видео удалено.
Видео (кликните для воспроизведения).

О, страстоте́рпцы Христо́вы, во гра́де севасти́йстем му́жественно пострада́вшии, к вам, я́ко моли́твенникам на́шим, усе́рдно прибега́ем и про́сим: испроси́те у Всеще́драго Бо́га проще́ние согреше́ний на́ших и жития́ на́шего исправле́ние, да в покая́нии и нелицеме́рней любви́ друг ко дру́гу пожи́вше, со дерзнове́нием предста́нем Стра́шному Суди́щу Христо́ву и ва́шим предста́тельством одесну́ю Пра́ведного Судии́ предста́нем. Ей, уго́дницы Бо́жии, бу́дите нам, раба́м Бо́жиим (имена), защи́тницы от всех враг ви́димых и неви́димых, да под кро́вом святы́х ва́ших моли́тв изба́вимся от всех бед, зол и напа́стей до после́днего дне жи́зни на́шея, и та́ко просла́вим Вели́кое и Достопокланя́емое и́мя Вседе́тельныя Тро́ицы, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Гете молитва путника
Оценка 5 проголосовавших: 1

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here